Долгие паралитературные
странствия сулят унижение, сексуальные обиды и похмельный синдром
Дмитрий Голынко-Вольфсон
Владимир Козлов. Гопники.
- М.: Ad Marginem, 2002, 286 с.
Учитывая кассовый успех,
пришедший сейчас к Владимиру Сорокину вкупе с ореолом респектабельной
скандальности и с импозантным "очеловечиванием" бывшего демонического
ироника (в романе "Лед"), не приходится удивляться, что издательство
"Ad Marginem" - сейчас практически монопольный "агент"
и пропагандист Сорокина на литературном рынке - порадовало любителей маргинально-шоковых
литературных экспериментов двумя книгами, напоминающими о несхожих гранях
сорокинского письма - словотворческой и социально-критической. Первая
книга, уже отрецензированная в EL-НГ - "Face Control" Владимира
Спектра, - в пандан сорокинской "Москве" живописует взбалмошную
столичную повседневность: необуржуазный бурлеск только оттеняет психопатологические
атавизмы "совка". Во второй книге, сборнике новелл Владимира
Козлова, видится иная сорокинская придумка: идиомы и аллегории переводятся
из плана иносказания в регистр немотивированной жестокости.
Еще раз подчеркнем потенциальный шоковый эффект обеих Ad Marginem"овских
книг - но первопричины его различны. У Спектра некий едва уловимый шок
связан с нагнетаемым ощущением бессмысленности светского времяпрепровождения
обеспеченной московской тусовки. При чтении "Гопников" шоковые
обертоны вызваны иными стилистическими "рычагами": слишком уж
велика и непропорциональна суггестия матерной, ямщицко-плотницкой (простите,
гопницкой) лексики, явно перебран процент натуралистической грубости (иногда
даже возникает эффект жеманства интеллигента, описывающего непотребное
с ужимками всезнайства и стремящегося казаться более раскованным и продвинутым,
нежели позволяет его воспитанная психика).
С точки зрения фабульной интриги, довольно рыхлой и монотонной, "Гопники"
напоминают намеренно уродливо модернизированный образец просветительского
"романа воспитания". Годы учений в провинциальной советской
школе, бездумное ошивание с дворовой шпаной в провонявших бормотушным
портвейном подъездах, поспешный онанизм в туалете для младшеклашек, неуклюжее
тисканье неопрятных девчонок в физкультурной раздевалке (новелла "Гопники")
сменяются годами странствий (новелла "Крым"), сулящими те же
малоаппетитные симптомы: унижение, сексуальные обиды, похмельный синдром
и отвращение, отвращение, отвращение. Воспитание затравленного гопника.
Воспитание стереотипного советского обывателя. Воспитание зомбированного
постсоветского дауна.
Роман "Гопники" - книга на удивление современная: автор с первых
же абзацев будто накладывает вето на какую-либо психологическую или нравственную
эволюцию персонажей. Аскетический жаргон и минималистский сленг нисколько
не обогащаются - от новеллы "Каникулы", открывающей сборник
и фиксирующей эмоциональные раздрызги хулигански неприкаянного детства,
до заключительного рассказа "Офис". В "Офисе" внешнее
благополучие и внутренняя смута, депрессия и неустроенность рассказчика
словно прессуются в компьютерную абракадабру, что мерцает в окне броузера,
зависшем из-за "глюков" интернетовской кодировки: "[яРСДЕМРВЕЯЙХИтНПСЛ][мЮВЮКН][мЮОХЯЮРЭНРБЕР]".
Козлов работает в жанровом "режиме" неонатурализма, возможно,
ориентируясь не на русские, а на западные, в частности, итальянские -
типа Альдо Нове - (анти)культурные изыски, и представляя нищету и убожество,
Sex и Violence (заглавие одной из новелл) предельными и единственными
основаниями современной экзистенции. Его право! Если гипернатурализм Сорокина
выступает инструментом террористического насилия над навязанными иерархиями
языковых и символических ценностей (причем после ниспровержения только
усиливающими свой безусловный диктат), то неонатурализм Козлова намеренно
игнорирует сферу высокой культуры, брутально выводя ее из повседневного
речевого общения.