Владимир Козлов на пути
от Бедных гопников к "Идиоту"
Лев Пирогов
Главная опасность -
воспринять "Школу" как продолжение "Гопников", то
есть как очередной чернушный аттракцион. Неглавная - усмотреть в ней нечто
лирико-философское, типа "русского Сэлинджера", как предложил
Лев Данилкин. Первое ограбит читателя. Второе может смутить автора и сбить
его с правильного пути.
Что мы имеем? Во-первых, филигранное мастерство. Во-вторых, ничего "философского",
"социального", не говоря уж о "великом русском". Великое
русское возникает на уровне "реализма" с его эстетически наивными
схемами и визионерскими обобщениями (тридцатистраничный монолог Мышкина
возле вазы). Козлов пока на уровне "натуральной школы". По-нынешнему
говоря - "Догмы".
Сравнение "Школы" Козлова с кинематографической школой фон Триера
приходит на ум, едва замечаешь, с какой строгостью она, такая якобы "панковская",
сработана. С каким пуризмом. Никаких спецэффектов, никакого "самовыражения",
никакой, понимаете ли, "свободы". Изобразительные средства строго
регламентированы. Точкой фокализации (то есть объективом письма) является
герой повести. Мы видим фильм, снятый его глазами и озвученный его ушами.
В кадре нет ничего такого, чего герой не понимает, а значит, не может
видеть, слышать, делать и говорить. Автор не навязывает ему своего опыта.
Режиссер отсутствует на площадке. Он правит за монтажным столом.
Именно там отснятый текст превращается в произведение, то есть в поступок
автора. Скажем, для чего нужна сцена в подсобке, где молодой учитель-химик
скабрезно заигрывает с учениками в "демократию"? Она нужна,
чтобы герой мог вынести ему приговор: фуфло. В следующий раз, когда химик
возьмется ругать "эту дурацкую систему" (то есть советскую власть
и социализм), герой не сможет позволить себе оценки (политика-то ему пофигу),
но мы уже будем знать, чего стоит мнение химика... Или, скажем, для чего
нужна сцена избиения мужика, которому герой за бутылку помог тащить коробку
подозрительной этиологии? А для того нужна, чтобы читатель понял - у героя
есть принципы. Сам он об этом не подозревает, на воровство наплевать,
водка дороже, но и вор все-таки неприятен...
Этот прием, когда смысловой объем произведения задается не выраженной
от третьего лица авторской всезнающей "объективностью" и не
вложенными в уста персонажей манифестациями, а монтированием в определенной
последовательности их поступков, называется "диалогизмом" или
"полифонией". В повести Козлова их что у твоего Достоевского.
Сложив воедино замаскированные под "жизненный мусор" элементы
мозаики, мы вдруг с изумлением понимаем, что перед нами вовсе не нравоописание
микросоциума учащихся пролетарской школы города Могилева. Перед нами -
модель общества. Наш-то герой, оказывается, никакой не гопник, а советский
интеллигент!.. Способен обидеть девушку, но не способен ударить. Чурается
всякого "официоза", но посещает суды над угодившими в его жернова
соратниками. Демонстрирует незаурядный художественный вкус: "По мне
что "Ласковый", что "Мираж", что "Модерн"
(Talking. - Л.П.) - все одно". И даже способен на инакомыслие: слушает
"Кино", тогда как "свои пацаны" предпочитают "Ласковый"!
И все же он не вполне интеллигент. Он - герой. Имея благополучных папашу
с мамашей, сумел подняться до "своего пацана", преодолеть неблагоприятную
наследственность, выйти один на один со средой... "Среда" -
узловое понятие "натуральной школы". Она может либо "заесть",
либо (но это уже потом, в "реализме") вытолкнуть на поверхность.
Нашего героя должна вытолкнуть. Потому что он уже запал на умненькую девочку
с институтских подкурсов, а та его отшила - за разность жизненных интересов.
Но в институте (куда герой, конечно, поступит в интересах искусства, потому
что в армии ему, нормальному пацану, подвигов преодоления не потребуется)
таких девочек-соблазнов будет еще много. И придется снова себя... хотите
- строить, а не хотите - ломать.
Девочка с подкурсов - это "фермент мифа", заявка на продолжение.
Если Владимир Козлов не поленится провести своего героя по всем положенным
ему ступеням социализации (следующей предположительно должна стать "Общага"),
мы можем получить эпос о крушении великого народа и великой империи, этакую
"Энеиду" наоборот. То есть, строго говоря, "Илиаду".
Если же Козлов вообразит себя "русским Сэлинджером", переступит
через социальное и попросту продолжит ковыряться в маргинальной экзотике,
мы в очередной раз потеряем большого писателя. Среда его съест.
ПЛАТА ЗА ВЫХОД
Низший пилотаж над пропастью
в чечевице
Кирилл Куталов
Владимир Козлов. Школа.
- М.: Ad Marginem, 2003, 288 с.
Первая книга Владимира
Козлова, сборник рассказов "Гопники", была похожа на нокаут
после серии прямых ударов - стремительный стиль, напор, обилие действия,
кинематографический эффект "отъезда", отстранения от происходящего
- за счет глаголов настоящего времени первого лица: иду, бью, добиваю.
"Школа" - апофеоз фирменного стиля. Даже не нокаут - когда тебя
переезжает электричка, это уже не нокаут. Неостановимо прущие через тебя,
по тебе локомотив и вагоны, насилие, боль, насилие.
Выпускной класс школы. Окружение героя: с одной стороны, школьный официоз,
директор и учителя, разговаривающие на каком-то нечеловечески фальшивом
языке, и - с другой стороны - спившиеся заводские работяги. Насилие: основной
способ коммуникации с окружающим миром во всех его проявлениях. Боль:
основное свидетельство того, что коммуникация состоялась. Насилие - в
ответ на боль. Пасторальная сценка - на сладкое.
Констатацию, первичное описание этого дьявольского коммуникативного цикла
"насилие-боль-насилие" хотелось бы оставить там, в "Гопниках".
От "Школы" ожидалось не столько собирание в фокус разнообразных
насилий, составляющих насилие как основу мира, который описывает Владимир
Козлов, сколько его преодоление - у "Школы" была такая программа,
одна из возможных программ. "Школа", последний класс школы,
следуя логике "Гопников", - точка невозврата, отметка если не
об окончательном, то решающем выборе, момент перелома. Возвращение в нее
- из офиса, в котором осталось сидеть еще пять часов, - лучшее тому доказательство.
Программа выполнялась технически безупречно. Еще одно подтверждение тому,
что Владимир Козлов - очень хороший писатель: в рассказе происхождение
порока не изобразишь, только его оскал, зато уж Батон из "Школы"
- стенограмма порока, день за днем, месяц за месяцем. Тончайшие нюансы
падения, фиксируемые с холодной, все более холодной жестокостью. Но выполнена
программа тем не менее не была или была, но не до конца - может быть,
не хватило каких-то пяти часов.
Фокус в том, что насилие - то, на котором построен мир "Школы",
- нельзя вынести за скобки, оставить по ту сторону двери, уйти от него
в светлое будущее в обнимку с девушкой и с бутылкой вина в другой руке.
Соблазнительная картинка не срабатывает. Диктат насилия, который принимает
и осуществляет в "Школе" Козлов, - это баланс между сценой группового
изнасилования слабоумной и платой за выход: любовь не спасает мир и даже
героя не спасает, выход, может быть, и есть, но он не может быть таким.
Он не через забытье на крыше. Такой финал невероятен и несоразмерен, или
же хотелось бы закрыть от героя солнце - оно будет добрее.
Но хотя на первый взгляд такой вариант интерпретации удивляет, к нему
стоит присмотреться внимательнее: то, что глаз уже совсем было принял
за пасторальный катарсис, "мальчик с девочкой дружил", на самом
деле - сигнал воздушной тревоги. Финальная сцена представляется теперь
в несколько ином свете: исчадие насилия вплотную подошло к полуприкрытой
двери в "нормальный мир", оно не испытывает раскаяния и угрызений
совести, оно вообще "не прощалось с прошлым".
Это мог бы быть приквел "Прирожденных убийц".
Во всяком случае - насилие собрано в единый луч, которым можно срезать
гору. Однако есть подозрение, что этого не случится - все горы останутся
на своих местах.
Возможно, потому что насилие завораживает. Потому что, читая "Школу",
наслаждаешься скоростью, с которой разворачивается перед глазами насилие
во всем его многообразии. Потому что автор наслаждается скоростью вместе
с нами.
Вот странность: у Козлова никто не умирает. Никого не убивают. Смерти
вроде бы как и нет. Нет последней меры и цены насилия. Это сообщает происходящему
оттенок наркотического трипа, в течение которого окружающие предметы видоизменяются,
но на следующее утро вновь оказываются привычной формы. Все живы, вечеринка
продолжается.
В то же время заплатить за насилие кто-то должен: либо автор, либо герой,
либо читатель. Автор по этому чеку заплатить не сможет, герой - уже приобретший
инфернальные черты посланца зла - скорее всего не захочет, остается один
читатель.
Цена не так высока: мастерски написанный триллер, обрывающийся незадолго
до начальных титров сериала "Бригада", но не падающий в поле
экрана, "современный роман", крепкий проект, отличный писатель.
Не будь он так заворожен материалом - нарративом насилия, проявлениями
насилия, - глядишь, и книга бы получилась хорошая.