"Книжная витрина",
номер 22(67), 25 июня - 2 июля 2003
ШКОЛА ДЛЯ ДУРАКОВ
Начать хочу с одной
весьма странной истории - несколько лет назад я напился и попал в медвытрезвитель.
Очнувшись на нарах, я оказался в обществе двух бритоголовых дегенератов.
От нечего делать они постоянно <подкалывали> друг друга: один несильно
бил второго в живот, второй же матерился, между матов вставляя совершенно
непонятные мне слова типа <непутевый лох>, <олень> или <мастевый
черт>. Дабы разгадать эти лингвистические загадки, я попросил
одного из гопников разъяснения. Тот не отказался. В результате я понял:
<гопнический> мир - это непростая иерархия, с регламентированным
порядком взаимоотношений, да и жизни как таковой. Впечатлившись, я подумал:
этот мир требует адекватного художественного воплощения. Попрощались с
гопниками мы по-дружески, и даже спели что-то из <Гражданской обороны>.
В прошлом году я прочел <Гопников> Владимира Козлова, лидера панк-группы
<Дисфункция>, и это было именно то, о чем я думал в <трезвяке>:
реалистическая, адекватная и точная фотография городской подворотни, тот
самый образ мыслей (вернее, их отсутствие), тот самый язык и, говоря высокопарно,
тот же дискурс. При этом мастерское владение словом: минимализм описания
и диалогов, не делающий текст примитивным. Читая <Гопников>, я постоянно
находился в недоумении. То мне казалось, что такой текст может возникнуть
только из ненависти. В другие моменты мне чудилось истинно христианское
милосердие: этим нелюдям дали место в литературе, серьезно отнеслись к
их чувствам. Было там даже что-то, отдаленно похожее на любовь, правда
в настолько искаженной форме, что становилось не по себе.
Рядом с совершенно гениальными, на мой взгляд, рассказами соседствовала
повесть, давшая название всему сборнику. Длинный, аморфный и очень тягостный
эпос, потерявший панковский лаконизм, однако показавший нечто иное, не
менее
важное: жизнь гопников в повести оказалась отнюдь не страшна, а, наоборот,
скучна и полна бесконечных дебильных симулякров.
Новый роман, <Школу>, я ждал с нетерпением, интуитивно предчувствуя
остраненные кошмары из жизни школы, подобные рассказам в <Гопниках>.
Но книга оказалось совсем не такой. <Школа> - роман о том периоде
жизни,
который люди склонны не вспоминать - периоде стадности и полового созревания.
О том, как из стада выходят гопники, превращающиеся затем либо в простых
трудяг, либо в алкашей, либо в бандитов, и не-гопники - ребята, способные
вырваться из среды.
<Школа> не является произведением психологическим. Это просто зеркало,
куда заглядываешь и вместо своего любимого лица видишь омерзительную рожу
- прыщавую, похотливую и алчущую <Агдама>. Это сага о школьных турпоездках,
дискотеках под <Ласковый май>, первой выпивке и первом сексуальном
опыте. Кстати говоря, воспоминание о саге не покидало меня и при чтении
<Гопников>. Как и произведения Владимира Козлова, скандинавские
саги построены на
повторяющихся клише и повествуют о вылазках <за район>, драках и
возлияниях.
Только магические вирши скальдов меняются у Козлова на сочный русский
мат. А так - то же средневековье, причем в самом мрачном варианте. <Гопники>
и <Школа> - вещи очень самобытные, новые и для современной
литературы необходимые. Это новый тип реализма, не наследующий ни психологический
реализм, ни перестроечную чернуху, ни физиологический очерк. Это панковский
трехаккордный крик. Это борьба с плесенью. Это хладнокровное
уничтожение злокачественной опухоли.