Советские вещи

Из-за всеобщего дефицита вещи в советское время часто становились объектом если не культа, то, по крайней мере, чрезмерного внимания. Но это не было нынешним, "потребительским" отношением к вещам, когда человеку вбивают в голову, что надо приобрести тот или иной "продукт". Наоборот, никто ничего не рекламировал, но дефицит придавал обычным вещам особый "статус", очень далекий от того, который они имеют сегодня.

1. Книги

На окраине Могилева, где я жил в восьмидесятые годы, был книжный магазин "Маяк" - на первом этаже трехэтажного дома послевоенной постройки, в двух шагах от троллейбусной остановки. Когда в магазине "выбрасывали" книги, там толпился народ, были очереди не меньше, чем в ГУМе. При этом район - "Рабочий поселок" - был пролетарский, заселенный рабочими завода искусственного волокна и более мелких окрестных заводов и фабрик. "Выбрасывали", конечно, "дефицитные" книги: обычные пылились на полках и были никому не нужны: белорусская литература, малоизвестные "соцреалисты", поэты второго эшелона. "Дефицитные" книги выкладывали на столах рядом с кассой. Среди них была не только массовая литература - Джеймс Фенимор Купер или Морис Дрюон. Расхватывали и Виктора Гюго, и Оноре де Бальзака. Книги стоили от двух до пяти рублей - не так уж и мало при тех зарплатах.

Книги в те годы были ценностью. Не обязательно "духовной", скорей просто вещью, предметом. Чем-то, что было принято покупать. Люди - конечно, более "интеллигентные", чем средний покупатель магазина "Маяк" - выстаивали в длинных очередях, чтобы выиграть подписку на собрание сочинений какого-нибудь классика. В магазине на проспекте Мира был отдел подписных изданий. Там на полках, за стеклом, стояли красивые тома с цифрами. Эти книги просто так не продавались - только по открытке, сообщающей, что поступил очередной том подписки. Я с завистью смотрел на корешки томов: у нас дома подписных изданий не было, родители этим не занимались, довольствуясь тем, что удавалось купить на работе через "Общество книголюбов". Через это общество распространялись "дефицитные" книги, но почти всегда с каким-то мусором "в нагрузку".

Году в девяносто третьем мне вдруг захотелось собрать свою библиотеку: ачал с собраний сочинений классиков - Толстого и Достоевского. Люди в те годы "дикого капитализма" избавлялись от "подписок", чтобы за вырученные деньги купить что-то более необходимое. Я уже не помню порядок цен, но стоили "подписки" недорого. За двадцатью двумя томами Толстого я приехал в двухэтажный дом в центре Могилева, чуть в стороне от главной улицы - Первомайской. Каждый том был упакован в прозрачную полиэтиленовую обложку для школьных учебников. Я видел, как пожилой женщине, продававшей книги, жалко с ними расставаться. Расстроенная, она говорила глупости: если девушка увидит у меня дома "подписку" Толстого, это сразу возвысит меня в ее глазах. Я внутренне усмехнулся: в то время девушкам было насрать на книги. Они любили "сникерсы", ликер "амаретто" и ментоловые сигареты. Я сложил книги в большую сумку, отдал женщине деньги и вышел.

2. Джинсы

Я застал еще ту эпоху позднесоветской "джинсовой истории", когда джинсы были практически у всех, кто хотел их носить, но в магазинах их не продавали. К 1983-му - 1984-му многие парни и девушки на окраине Могилева - Рабочем поселке - носили "настоящие" фирменные джинсы: если не Levi's, то, хотя бы, Wrangler, Montana или Super Perry's. Их привозили из других городов, "доставали" на базах и в ОРСах - "отделах рабочего снабжения", - покупали на барахолке или "с рук".
В пятом классе некоторые мои одноклассники донашивали ушитые джинсы старших братьев, а кое у кого были и "настоящие" джинсы детских размеров. Помню два названия брэндов, Milton's и Tommyhill. Последний не мог иметь отношения к Tommy Hilfiger, которого в 1983-м году еще не существовало, и в интернете никаких его следов я не нашел - может, неправильно прочитал или запомнил, не зная иностранных языков?
Разницу между "настоящими" и "ненастоящими" джинсами я узнал гораздо раньше: настоящие "вытирались", ненастоящие - нет. Про это мне рассказал летом после первого класса абхазский мальчик в городе Гагра, куда я с папой ездил отдыхать по "туристической путевке": мы жили в комнате в частном секторе, снимая комнату у родителей этого мальчика. Он посмотрел на мои штаны из тонкой хлопчатобумажной ткани, с кожаной нашивкой Rila (был такой болгарский брэнд) и сказал, что это - говно. У него самого были "настоящие" джинсы, привезенные из загранпоездки тетей - размера на два больше, и он носил их на подтяжках и с заложенными внизу штанинами.
Летом 1984-го я в первый раз увидел джинсы в продаже в Могилеве: в магазин "Товары для мужчин" завезли большую партию итальянских Rifle. Стоили они 100 рублей - месячная зарплата инженера или учителя, - но за ними выстроилась очередь, и тем летом такие джинсы - выделяющиеся среди других "входившим в комплект" белым ремнем - стали самыми носимыми в городе. А еще через год джинсы наконец стали постоянно продаваться в нескольких магазинах - пусть и не Levi's или Wrangler, но вполне себе "настоящие", из Европы или, в худшем случае, из Индии.
Когда я дорос до взрослых размеров - классу к восьмому - джинсы практически вышли из моды. Пацаны на Рабочем предпочитали обычные брюки, сшитые в ателье или у "кустарных" портных, расклешенные внизу - ширина от 26 сантиметров. Были такие и у меня. И все же, когда родители предложили купить мне джинсы, я не отказался. Выбрал самые "красивые" из трех или четырех видов, продававшихся в "Товарах для мужчин": F. U. S. из непривычно светлой, даже слегка "блестящей" ткани, с ремнем, который был еще покруче, чем "райфловский": полосатый, сине-красно-белый. Не помню, была ли указана страна производства, но если и была, то точно не США. А ведь цвета соответствовали американскому флагу, и U.S. могло бы означать "United States" - такая вот "идеологическая диверсия". Сейчас поискал в интернете - кто-то из носивших такие джинсы в те же годы утверждает, что аббревиатура расшифровывалась "Force U.S." Но на американских сайтах нашлась другая история: брэнд был запущен в 1968-м году и расшифровывался "Fuck U Steinberg": у создателей брэнда был конфликт с неким владельцев магазинов Стайнбергом, который отказался продавать их джинсы. Недавно, после долгого перерыва, джинсы под этим брэндом снова начали выпускаться, но я их нигде не видел.
А последняя моя история тех времен, связанная с джинсами, произошла в 1990-м году. Тогда в моду вошли "пирамиды": "сваренные" до однообразно-голубоватого цвета джинсы-"бананы". Их привозили из Польши, и были они однозначно поддельными - где изготавливался "оригинал" и как он выглядел я так и не узнал. На могилевской барахолке "пирамиды" продавались по 320 рублей, а в близком к польской границе Пинске их, говорили, можно было купить за 250. Билеты на поезд и автобус стоили копейки, родители выдали мне деньги, и мы с приятелем сели на ночной поезд в Пинск. Там на рынке купили у полячек по паре "пирамид" - правда, по 270 рублей. На обратном пути, в автобусе, рассматривая тряпичную нашивку с верблюдом и надписью "King of Desert" - "Король пустыни", - приятель (он понтовался, что хорошо знает английский) сказал: "Странно… Король десерта, что ли?". Я тогда английского не знал вообще и промолчал.

Трехколесного велосипеда у меня не было. Первый, который мне купили - с прикручивающимися к заднему колесу колесиками - чтобы не упасть. Научился ездить я быстро, и скоро катался уже без колесиков. Это было еще задолго до школы.

Тогда в советской "возрастной" иерархии было целых пять штук велосипедов: трехколесный, детский двухколесный, "школьник", "орленок" и "взрослик". Я не знал никого, у кого последовательно были бы все пять. Сам я "проскочил" трехколесный и "школьник". А вот "орленок" у меня был, правда, назывался по-другому: у него, выпущенного в Литве, было какое-то "нерусское" название. Появился он у меня классе в первом, когда иностранных букв я еще не знал и поэтому название прочесть не мог. Велосипед купили зимой, и папа повесил его, еще новый, на стену в туалете. От велосипеда пахло краской, маслом и резиной. Я кайфовал от этого запаха. Но "орленок" мне быстро надоел. Как и всем пацанам-одноклассникам, мне хотелось "взрослик". Или "раскладушку" - такой раскладной велосипед выпускали на нескольких заводах СССР, в Могилеве, естественно, продавались "раскладушки" минского мотовелозавода. Такая была у Сани, пацана на год младше меня, соседа моей бабушки. Мы катались с ним наперегонки по улице Жбанкова - он на "раскладушке", я - на своем "орленке". Недостатком "раскладушки" для подобных гонок были маленькие колеса: он физически ехал медленнее, и я всегда легко обгонял Саню. Но он (кстати, будущий рэкетир), мухлевал: проезжал на несколько метров дальше, чем мы договаривались, и кричал потом, что выиграл.

Может, из-за маленьких колес я предпочел "раскладушке" "взрослик". А, может, родители мне выбора и не предложили. Велосипед - светло-зеленый, с круглыми "катафотами" спереди и сзади, которые тогда только начали устанавливать - купили в конце зимы 82-го года. Я учился в третьем классе. Несколько следующих лет я всячески "украшал" велосипед по тогдашней местной моде: резиновые брызговики на оба крыла, побольше катафотов на спицы, переводные картинки на "кобуру", пластмассовая фигурка индейца или солдата на крыло спереди. В украшательстве я зашел так далеко, что мой "велик" стал выделяться среди других во всем районе. Несколько раз на меня наезжали пацаны постарше, хотели снять "катафоты", говоря, что я их "попиздил" у их друзей. Я как-то отмазывался или сбегал.

Большую часть почти каждого лета я проводил, катаясь на "велике" по своему району - Рабочему поселку - и окрестностям. Иногда один, иногда с кем-то еще. Первым летом, когда я, наверно, ни разу не сел на "велик", или сел всего несколько раз, было лето 88-го года, после девятого класса. Все два месяца, оставшихся после практики от УПК на ремонтном заводе, я играл в футбол или "ходил" с девушкой. "Велик" казался чем-то "детским".